«Будет и на нашей улице праздник!»


«Будет и на нашей улице праздник!»

7 ноября мы получили приказ по 24-й армии. В нем, кроме общих поздравлений, были строки, относящиеся прямо к нашей дивизии: командарм приказывал вручить боевые Красные знамена Верховного Совета Союза ССР всем полкам и 20-му отдельному истребительному противотанковому артиллерийскому дивизиону.

До этого в наших частях имелись только шефские знамена. С нынешнего же дня дивизия становилась кадровой. Ее воинам предстояло, дав клятву, драться под боевыми Красными знаменами.

На другой день на командный пункт дивизии приехал командарм генерал И. В. Галанин. Учитывая обстановку, он приказал вручить знамена командирам и представителям частей в районе командного пункта. Организация этого торжественного акта была возложена на комиссара дивизии А. Ф. Соболя и начальника штаба С. С. Андрейко. Я, было, удивился этому, считая свое присутствие при вручении знамен обязательным, но Галанин попросил меня остаться для разговора наедине».

Коренастый и плотный, подвижный, как ртуть, командарм заполнил всю мою небольшую комнатенку, и мне уже не оставалось места. Он сразу заметил это и сел за стол, пригласив и меня. Его небольшие, обычно смеющиеся карие глаза на этот раз были озабочены.

Пока шла церемония вручения знамен, командарм решил посоветоваться со мной по некоторым вопросам предстоящего наступления. Так вот что значили слова: «Будет и на нашей улице праздник!»

Речь шла о выборе направления главного удара, и генерал Галанин убеждал меня:

— Пойми, Бирюков, высота 56,8 является ключевой в обороне противника. С ее падением рухнет вся оборона врага. «Золотой рог» — гряда высот перед хутором — тоже не удержится, и на Вертячий путь будет открыт. Поэтому и главный удар я намерен нанести в направлении этой высоты на участке фронта шириной не более 10 километров. Ваша и две соседние дивизии составят первый эшелон ударной группы армии. Кроме того, будет сильный второй эшелон.

Я поблагодарил командарма за высокую честь.

«Будет и на нашей улице праздник!»

— Относительно важного значения высоты 56,8 вы, безусловно, правы. Но, товарищ командующий, это высота очень сильно укреплена и наступать на нее в лоб вряд ли будет целесообразно. Также сильно укреплен и район «Золотого рога».

Галанин недовольно поморщился.

— Все огневые средства на высоте будут подавлены огнем нашей артиллерии и минометов. Кроме того, авиация подвергнет бомбежке оборону противника на главном направлении.

— И все же следовало бы эту высоту брать обходом с северо-востока. Это избавит нас от губительного фланкирующего огня противника с правого берега Дона.

Я взял свою карту и хотел было показать, как я себе представляю наше наступление на высоту 56,8, но Галанин резко отодвинул ее и упрямо продолжал:

— Огневая система противника на правом берегу Дона будет надежно подавлена артиллерией, авиацией, а самое главное, действиями соседней с нами армии.

— Ну, если так, тогда другое дело. А то ведь мы уже неоднократно пытались овладеть этой высотой. Первый раз по приказу Крюченкина с ходу, но успеха не имели. Другой раз уже с вашего разрешения — но тоже безуспешно. Мы смогли захватить лишь несколько окопов противника, куда он выдвигал свое охранение на ночь. Так вот, во время этой частной операции мы убедились, что противник крепко обо-роняет высоту, прикрывая ею вертячинскую переправу. Тогда мы на себе испытали силу огня противника, особенно с правого берега Дона. Правда, и мы тогда допустили ряд ошибок, а главное — не обеспечили внезапности.

Из дальнейшей беседы задача стала совершенно ясной. Нашей дивизии предстояло действовать в главной группировке армии, наступать с занимаемого рубежа к югу от Паньшино, прорвать участок обороны противника в своей полосе наступления, овладеть высотой 56,8 и развивать успех на Вертячий. В районе Вертячего должны соединиться фланги нашей и 65-й армий и замкнуть внутреннее кольцо окружения противника между Доном и Волгой.

Относительно средств усиления дивизии было тоже ясно, но выделялось их что-то маловато. О танках вообще ничего не было сказано, словно их и не было. А между тем я знал, что в полосе армии начал сосредоточение 16-й танковый корпус, правда фронтового подчинения.

Начало действий намечалось на 12 или 15 ноября.

Заканчивая разговор, командарм приказал мне исподволь вести необходимую подготовку дивизии.

Через два или три дня офицер связи привез из штаба армии распоряжение готовить боевую документацию. Нашей дивизии предстояло наступать в центре главной группировки армии и прорывать оборону противника на фронте шириною немногим более двух километров. Нам необходимо было овладеть опорным пунктом на высоте 56,8 и в дальнейшем развить успех на Вертячий.

Справа от нас должна наступать 120-я, слева — 49-я стрелковые дивизии. 120-я дивизия была нам знакома еще по учениям под Тулой. Знал я и ее командира Джахуа, худощавого, среднего роста подвижного грузина. Что же касается 49-й дивизии, то для нас она была незнакомой. Знал я только ее комдива — генерала А. Н. Черникова. Когда-то, кажется в 1933 году, он был начальником первого отдела управления по начсоставу РККА, и я находился под его началом. Высокий пожилой флегматик, он был, пожалуй, чересчур спокойным.

На усиление нашей дивизии давали: два артполка — один гаубичный и один легкий, один тяжелый гвардейский минометный полк, два дивизиона гвардейского минометного полка и роту огнеметов. Если плотность батальонов на один километр фронта была достаточной — около трех, то плотность артиллерии была явно слабой — примерно 42 орудия на километр фронта. В то время мы не смели и думать о 200-300 орудиях на километр фронта, но на 100 рассчитывали. Однако оказалось, что и это не реально. К тому же в нашей полосе предполагался ввод в прорыв танкового корпуса, и мы обязаны были обеспечить его огнем. Рассчитывать же на их поддержку в первый период боя мы не могли.

В целях соблюдения секретности подготовки предстоящего наступления мы стремились сохранить в своей полосе прежний режим, но его часто нарушали другие. То там, то здесь, в разных точках, на разных дорогах, тропах и направлениях замелькали мотоциклы или отдельные машины танкистов, эсэсовцев, артиллеристов. При этом, к нашему удивлению, все они избегали встреч и общения с нами. А ведь мы могли бы оказать им немалую помощь.

Конечно, все эти передвижения были замечены противником, и он стал наказывать нас частыми артналетами. А то, что командиры поддерживающих частей скрывали от нас свои планы и замыслы, отрицательно сказалось в самом же начале наступления.

Есть один фактор, который нельзя не учитывать, организуя бой. Он не поддается измерению и подсчету. Его можно только сравнивать. Это — моральный дух, настроение солдата. .

Несомненно, мы были уже не те, что три месяца назад. Став насмерть на «линии Паньшино», упорной обороной, частыми контратаками мы измотали противника, навязали ему непривычные затяжные бои, в ходе которых нанесли значительные потери 384-й пехотной дивизии генерала фон Габлинца, 76-й пехотной дивизии генерала Ротенбурга и поддерживающей их 60-й моторизованной дивизии генерала Эдергорста. Они уже не могли наступать, и моральный дух их солдат стал падать.

За 90 дней боев мы взяли в плен некоторое количество вражеских солдат и офицеров. Августовские пленные были еще очень нахальны и снисходительно давали показания, высказывая надежду на скорое и почетное их освобождение. В сентябре самоуверенность пленных сменилась унынием. Они уже начали терять веру в благополучный исход похода на Волгу, хотя сражение за Сталинград только начиналось. А в ноябре они уже посылали проклятия своему фюреру, бросившему их в сталинградскую мясорубку.

Но это голос пленных. Они могли и покривить душой в угоду нам. А что говорят документы?

В руки наших разведчиков попали дневники некоего Бенедикта Вебера. Еще 13 августа он гулял по Харькову и готовился слушать «Русалку» Даргомыжского. 25 августа он маршировал вперед, «с одной высоты на другую», и штурмовики «Ю-87» расчищали ему дорогу к Волге. А вот запись за 17 сентября: «…Уже три дня, как часть Сталинграда находится в наших руках. Говорят, что мы несем там огромные потери. У нас еще пока спокойно. Но постепенно в степи становится неуютно, так как наступают холода… Мы копаем глубокие ямы, а сверху натягиваем палатки. Вчера получили по второму шерстяному одеялу. Мой пароль сейчас: «Ждать».

Да, сейчас «ждать», а чуть позже — «жить». За день до своей бесславной гибели Вебер записал: «Ожидаю приказа о выступлении. Все готово и я также готов. Куда? С богом, в бой. Да благословит он и утешит моих родителей и сестер…» 10 января 1943 года Вебер был убит.

А вот другое письмо. 13 ноября 1942 года жена ефрейтора Карла Круменаст писала, что рада, что он не в Сталинграде. «Судя по сообщениям радио, там творится нечто ужасное. Да это и не трудно себе представить, если приходится бороться за каждый дом, а вся крепость тянется на Волге на 60 км». Но Круменаст нашел свой конец не в городе, а в донской степи.

С каждым днем улучшалось настроение наших бойцов, повышался их моральный дух, росло боевое мастерство. В боевом содружестве воинов всех специальностей, при постоянной взаимопомощи и взаимовыручке дивизия смогла почти без средств усиления выполнить все боевые задачи, которые на нее возлагались в этой битве в донских степях.

За период с 20 июля по 10 ноября 1942 года лучшие из лучших были удостоены правительственных наград. Орденом Боевого Красного Знамени было награждено 103 человека, Александра Невского —6, Отечественной войны — 120, Красной Звезды — 737, медалями «За отвагу» и «За боевые заслуги» — 2508 человек. Эти награды — хороший показатель настроения наших солдат и офицеров.

Все мы, участники длительного оборонительного сражения, изголодались по наступательным действиям. Предчувствие наступления усилило уверенность в нашей победе, вызвало жажду боя. Мы с нетерпением ждали «праздника на нашей улице» — дня начала наступления, чтобы воздать полной мерой врагу.

И этот день вскоре настал.

Источник: history-doc.ru



Логотип Labuda.blog
Авторизоваться с помощью: 
Яндекс.Метрика